Советские и американские визионеры и доля справедливости Ролза

Художественное произведение

Дмитрий Балашов, старший преподаватель департамента теории права и сравнительного правоведения факультета права

Вероятно, я не буду оригинальным, если скажу, что на меня оказали большое влияние книги Олдоса Хаксли «О дивный новый мир» (1932) и Джорджа Оруэлла «1984» (1949). Сегодня эти работы, особенно книга Оруэлла, стали очень популярными, и если обратиться к различным рейтингам продаж/скачиваний произведений за последние годы, то, как правило, Оруэлл там есть. Лично я когда-то в далеком детстве знакомился с этими книгами и даже не помню, читал ли я их целиком или просто откуда-то примерно знал сюжет. Но несколько лет назад с целью потренировать навык чтения на английском я обратился к этим работам. С тех пор события, происходящие в мире, все чаще рифмуются с этими антиутопиями. Много примеров, аналогий, которые прекрасно работают в общении со студентами в рамках занятий и объяснения материала. Мне это позволяет назвать авторов одними из важнейших визионеров будущего. Конечно же, всем нам хотелось бы избежать описанных сценариев. Но, наверное, и для этого нам тоже полезно читать, обсуждать и рекомендовать данные работы.

Говоря о литературе на русском языке, я опять не скажу чего-то нового и оригинального. Достаточно оригинальным тут, наверное, может быть только контекст. В последние годы история опять поставила перед всеми нами вечные вопросы «кто мы?», «куда мы идем?». Как и многие другие, я обратился к разнообразной публицистике, чтобы попробовать в чем-то разобраться. Не по этому случаю, а скорее благодаря ряду случайных обстоятельств в последние несколько лет я перечитываю нашу классическую литературу. И удивительно, но раз за разом я приходил к выводу, что ничего лучшего для понимания сегодняшнего дня, чем то, что есть в произведениях Н. Гоголя, И. Тургенева, Л. Толстого, М. Горького, А. Чехова и других классиков, не найти. Поиски в публицистике даже близко не приближаются к той мудрости и спокойствию, которое приходит после прочтения классики. Если называть несколько конкретных произведений, то пусть это будут «Мертвые души» Гоголя, «Записки охотника» Тургенева, «Война и мир» Толстого, пьесы «Дети солнца» и «Дачники» Горького и, конечно же, любимые пьесы «Вишневый сад», «Дядя Ваня» и «Три сестры» Чехова.

Я люблю театр, стараюсь регулярно туда ходить. Театр — очень субъективная история, там слишком разный язык спектаклей и в принципе каждый может найти близкие ему форматы при условии, что театр вообще интересен. Я бы отметил то, что дорого лично мне. Сейчас в московских театрах еще можно посмотреть несколько поистине выдающихся постановок режиссеров, которых по той или иной причине уже с нами нет. В Театре им. Пушкина можно увидеть постановку «Барабаны в ночи» по пьесе Б. Брехта, а в Театре им. Вахтангова идет «Бег» по пьесе М. Булгакова. Обе постановки режиссера Ю. Бутусова (1961–2025). С моей точки зрения, именно его постановки могут показать истинный масштаб того, что может предложить театр и чего никогда не сможет кино или какое-то другое из искусств. Такую живую экспрессию трудно найти где-то еще. Единственное, следует всегда помнить о том, что с текстами произведений надо быть хорошо знакомым. Желательно прочитать прямо перед посещением спектакля. Режиссер не ставил себе задачи последовательно и понятно передать историю. Основные задачи там в другом, поэтому без выполнения этого «домашнего задания» упомянутые спектакли я бы не рекомендовал.

Среди других спектаклей, которые надо обязательно посетить, я бы назвал постановки Р. Туминаса на сцене Театра им. Вахтангова. Можно назвать «Царя Эдипа» по трагедии Софокла, «Маскарад» по пьесе М. Лермонтова, «Евгений Онегин» по роману в стихах А. Пушкина. И огромную постановку по роману Л. Толстого «Война и мир». Работы Туминаса можно хвалить за разное, например за невероятную лаконичность. Принцип бритвы Оккама знаком режиссеру не понаслышке. Убедиться в этом можно на просмотре «Войны и мира». Сложно представить, как возможно так блестяще поставить такое гигантское произведение на сцене театра. Туминаса также можно смотреть для того, чтобы проникнуться духом произведений русской классики, переданных очень чутко и не келейно. В конце концов, Туминаса можно смотреть для того, чтобы увидеть, как, с одной стороны, простой, а с другой, невероятно талантливый сценографический ход может заставить московскую публику XXI века приблизиться к такому важнейшему древнегреческому понятию, как «рок», играющий огромную роль в трагедии Софокла «Царь Эдип».

Академическое произведение

Дмитрий Балашов

Тут все проще, в конце концов, у меня есть специфическая сфера исследований, и, конечно, в любой «специфической сфере исследований» есть свои классики, которых все знают и читают и которые оказывали, оказывают и будут оказывать влияние на всех, кто занимается этими вопросами. Иначе не было бы и этой сферы научного интереса. Я занимаюсь теориями справедливости. Не только ими, но именно о теориях справедливости я писал свое диссертационное исследование, а сейчас пишу монографию. И конечно же, тут стоит назвать такие имена, как Д. Ролз, Р. Нозик, Р. Дворкин, А. Сен, П. Сингер. Список можно продолжать, да вот только зачем. Ведь это уже будет специальная научная беседа.

Если же кого-то выделить и описать важность несколькими словами, то я бы отметил работу «Теория справедливости» Ролза. По сути, именно он стал тем человеком, который запустил широкие академические дискуссии, которые впоследствии и станут называться специальными терминами: «теории справедливости», «теории дистрибутивной справедливости», «теории глобальной справедливости» и др. До Ролза таких дискуссий толком не было. Были свои вопросы в рамках этической философии, свои вопросы в политической философии. Обсуждали свободу, государство, нацию и многие другие темы, а о справедливости как таковой не говорили. В научном мире она либо была на периферии, либо относилась к специальным вопросам тех или иных наук. Хорошим примером второго тут как раз можно назвать право. Ролз масштабировал вопрос, вернул его в разряд одного из самых главных как в философской этике, так и в политической философии. О вопросах справедливости стало известно многим. Не побоюсь этого слова и скажу, что справедливость в таком масштабе не обсуждалась со времен Античности, когда Аристотель сформулировал представления о дистрибутивной/распределяющей справедливости и корректирующей/восстанавливающей справедливости. Можно сказать, что Ролз вернул вопросу дистрибутивной справедливости актуальность. Правда, это уже была совсем другая справедливость, чем у Аристотеля…

Владимир Изотов, доцент кафедры торговой политики Института торговой политики

Все началось с кладовки в старом доме моей бабушки — сельской учительницы. Ее большую часть занимал массивный дубовый шкаф, до отказа наполненный комплектами журнала «Наука и жизнь». Бабушка начала выписывать его в первые послевоенные годы. Среди множества рубрик журнала мне особенно нравился раздел «Литературное творчество ученых». В основном это были рассказы разных жанров, фантастика, захватывающие детективы. Но главное, возле фамилии автора стояли загадочные сокращения: д.г.-м.н., д.и.н., д.иск., к.арх.н. и др. Это выглядело как секретный код, позволяющий дешифровывать какие-то послания или буквенные координаты спрятанного клада. Так я думал лет в 5–6, но позже мне объяснили, что это сокращения ученых степеней. И это удивило меня еще больше, в детском сознании возникал вопрос: «Зачем надо быть ученым и писателем одновременно?» Я был уверен, что для славы, успеха и богатства вполне достаточно одного из этих амплуа. Вопросы были сняты в подростковом возрасте, когда были прочитаны все доступные в библиотеке романы Владимира Обручева, Ивана Ефремова, Александра Казанцева. Кроме великолепных, футурологически точных сюжетов, поражала системность мышления, междисциплинарные переходы (от глобальной истории до геологии и космогонии) и невероятный масштаб научного кругозора (особенно у Ефремова). К слову, роман-предупреждение Казанцева «Фаэты» сегодня прочитывается по-новому в мрачном свете ядерной эскалации в международной политике. Следующим моим открытием (уже в студенческое время) стало литературное творчество Георгия Шахназарова — известного ученого, во многом обеспечивавшего политическую экспертизу для руководства страны в переломный период конца 1980-х годов. Его научно-фантастические рассказы также удивительно точно предугадали многие дилеммы настоящего времени, включая возможности и этические проблемы искусственного интеллекта (рассказ «Питон»). К сожалению, сегодня совмещение роли большого ученого и талантливого писателя встречается все реже. Последний из известных примеров — академик Николай Петрович Шмелев (1936–2014), директор Института Европы РАН, великолепный прозаик и драматург. Выявляется закономерность: ученые-писатели, как правило, обладают широким полидисциплинарным взглядом и оригинальными, часто новаторскими подходами к области своих научных интересов. Их подходы к методологии, логика и сопоставление фактов, системность анализа очень помогали мне в подготовке диссертации, работе над статьями и монографиями.

Что касается кино, то со школьного детства безусловным фаворитом стало европейское кино. При этом я совмещал картинку и тексты, т.е. фильмы Бергмана, Занусси, Антониони, Вендерса, Озона старался дополнять чтением книг об этих режиссерах. Конечно, роскошным пиршеством разума были «европейские выпуски» «Культа кино» с Кириллом Разлоговым. Меня всегда интересовало отражение европейской идентичности в кинематографе Старого Света. До начала 1990-х Европа сильно проигрывала Голливуду, который создавал образы Америки и ее граждан, проецируя их на экраны всего мира как важный элемент мягкой силы. Но затем состоялся убедительный реванш. Мощный рывок процессов экономической и политической интеграции, завершившийся созданием ЕС, кардинально изменил ситуацию. Идеи единства в разнообразии, общего европейского дома, единого социально-политического пространства стали активно формировать кинематографический образ Европы. Важно, что это был органичный процесс, не имеющий никакого отношения к интересам и деньгам брюссельской бюрократии. Из фильмов с их сюжетами, героями, идеями, вопросами и проблемами вдруг стал вырисовываться образ единой Европы — сложный пространственно-политический и культурно-семиотический портрет уникального интеграционного объединения. При этом важными становятся детали диалогов, социальный контекст, обычные вещи. Это может отражаться в безвизовых поездках, общей валюте, легкой смене работы в разных странах (единый рынок труда). Через музыку, одежду, культурные нарративы, даже предметы быта авторы фильмов показывают (иногда невольно), как люди чувствуют себя европейцами. Такое увлечение очень помогло, когда я выбирал тему интеграционных процессов для исследования и преподавания. На наших майнорах студентам бывает нелегко: множество договоров, исторических дат, статистики и сложная геометрия институциональной архитектуры. Процесс преподавания становится более увлекательным и разносторонним, если задействовать примеры из кинематографа. Обычно перед семинарами я рекомендую посмотреть какой-либо фильм. Анализ европейской миграционной политики у нас невозможен без фильма «Гавр» (Аки Каурисмяки, 2011) — трогательной истории дружбы нормандского пенсионера и десятилетнего мальчика из Габона, пытающегося нелегально добраться к своей матери в Великобританию. Но это достаточно известный фильм, собравший немало призов на международных фестивалях. А на проблему экономических диспропорций Европы конца 1970-х годов мы смотрим через камеру знаковой фигуры новой волны немецкого кино Вернера Шрётера. Его фильм «Палермо или Вольфсбург» (1979) — это социально-культурная эпопея о трудовом мигранте, отправившемся из Сицилии на заработки в ФРГ. Внутри фильма можно внимательно исследовать контрасты между аграрной и индустриальной Европой того времени, различия в экономическом развитии, уровне жизни, культурных нормах и социальных отношениях. Все это в пространстве Европейского экономического сообщества (ЕЭС), стремящегося к созданию единого внутреннего рынка. Последние годы я специализируюсь на интеграционной проблематике т.н. Большой Евразии, где наряду с политической волей и локальными экономическими успехами присутствует хронический дефицит общей идеологии, культурных и социальных нарративов, сближающих постсоветские поколения. На семинарах мы часто моделируем стратегии компенсации такого дефицита. Но пока нет ни одного художественного фильма (заказные документальные опусы не в счет) с репрезентацией каких-либо составляющих евразийской интеграции. Сейчас на уровне элит и научно-исследовательской среды востребован концепт Большого Евразийского партнерства, но без культурной составляющей (кинематограф — важная часть) социальная хрупкость этой инициативы достаточно очевидна.

Произведения, оказавшие влияние на преподавание

Дмитрий Балашов

Данный вопрос логически следует предыдущему. Ранее я обмолвился о большой дискуссии в т.н. теориях справедливости. И наверняка у кого-то могло появиться желание получше разобраться, о чем же идет речь. Сразу советовать читать Ролза или кого-то другого из упомянутых авторов я бы не стал. Без подготовки это сложновато. А вот работа М. Сандела «Справедливость. Как поступать правильно?» является отличным стартом для погружения в тему. К сожалению, у русскоязычного издания подкачал перевод, и поэтому у работы не очень хорошая слава в научных кругах. Но никакие трудности перевода не могут помешать блестящему тексту, написанному не абы кем, а одним из самых выдающихся философов современности. Смело рекомендую всем, а сам я регулярно использую настоящую работу в преподавании.

5 ноября