«Японисты знают, что на это время не стоит назначать другие дела»

Мещеряков Александр Николаевич

В нашей рубрике «Семинар должен быть» мы продолжаем знакомить вас с регулярными семинарами научных коллективов нашего университета.

В 1986 году Александр Мещеряков собрал японистов у себя на Таганке — так появилась «Поющая цикада», названная в честь японского омонима слова «семинар». Сегодня этот семинар — важная площадка отечественного японоведения: раз в две недели с октября до конца мая исследователи из России и Японии, от студентов до признанных ученых, собираются (в том числе онлайн), чтобы обсуждать религию, литературу, историю и идеологию традиционной Японии — не ради «итогов», а ради самого научного процесса.

В сегодняшнем номере профессор Александр Мещеряков, главный научный сотрудник Института классического Востока и античности, рассказывает о сэминару японистов нашего университета.

 

— Расскажите, пожалуйста, как возник ваш семинар?

— Рассказ о нашем семинаре придется начать издалека.

В советское время японисты жили очень разрозненно. Но если у «современщиков» конференции все-таки время от времени случались, то у «классиков» не происходило ничего. По умолчанию начальство считало, что от занятий традиционной культурой и историей нет никакого проку. И зачем тогда устраивать сборища никчемных людей?

Такое пренебрежительное отношение к традиции господствовало повсеместно. Когда я учился в Институте стран Азии и Африки МГУ, мне попросту запретили защищать диплом по Средневековью. Пришлось исследовать тайваньских эмигрантов в Японии, представлявших аборигенное население этого острова и выступавших за его освобождение от засилья гоминьдановцев. Таких эмигрантов насчитывалось два с половиной человека, но изучение их деятельности считалось «актуальным».

Примитивно понимаемое словечко «актуальность» было тогда на слуху. Простая мысль, что без знания традиции невозможно понять современность, как-то не помещалась в начальственные головы. Что уж там говорить про «сложную» мысль, что знание чужой культуры делает человека гуманистичнее? Да и само слово «гуманизм» находилось тогда под подозрением и сопровождалось обычно эпитетом «буржуазный», то есть «плохой». Подобный подход практиковался даже в Институте востоковедения АН СССР, где я долгое время работал. А ведь «знаток Востока», не знающий традиции, — это оксюморон. Тем не менее. Наш отдел Древнего Востока всегда находился на задворках: ни командировок в изучаемую страну, ни премий за докладные записки в вышестоящие органы с предложением устроить колхозы в какой-нибудь дружественной стране третьего мира.

Фундаментальную науку поддавливали, и наш отдел с удовольствием упразднили бы за ненадобностью, но, как ни странно, «классикам» приходила на помощь марксистско-ленинская броня. Учение о социально-экономических формациях защищало их. Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин искренне верили в поступательный ход истории: любое общество обречено пройти через первобытнообщинный строй, рабовладельческую древность, темные века феодализма, античеловеческий капитализм, чтобы в конце концов с неизбежностью осчастливиться социализмом. Над этой фаталистической схемой прогресса можно было бы и серьезно поразмышлять, но в нашем молодежном обиходе она презрительно именовалась «пятичленкой»; лично я называл ее «пятихвосткой», имея в виду плеть. Однако против марксизма не возразишь. Занесенная не только над нами, но и над «ними» марксистская «плеть» не давала одним махом уничтожить науку о прошлом. Исторический материализм был обязателен для изучения во всех вузах, и в Институте востоковедения особо приветствовались изыскания, подтверждающие верность марксистской исторической схемы. Кое-кто из старшего поколения выискивал рабов с таким же азартом, с каким иные ищут грибы в лесу. Одна исследовательница с гордостью заявляла: «Все наши китаисты искали рабов в эпохе Шань-Инь и не находили их! А я нашла! Да сколько! Сначала я поставила себе в план книгу в семь печатных листов, а теперь — уже в шестнадцать».

Тем не менее обстановка в целом не благоприятствовала изучению традиционной Японии. Таких японистов было немного, мы были разбросаны по разным институциям и почти не общались друг с другом. Организация официального мероприятия — конференции или семинара — требовала многочисленных согласований и хождений по начальственным кабинетам, так что я предпочел организовать японистический семинар у себя на дому. Это случилось зимой 1986 года. Интеллигентнейший Евгений Викторович Маевский, при одном виде которого ты немедленно ощущал свою неотесанность, нарисовал в качестве символа нашего собрания очаровательную цикаду — по-японски «семинар» (сэминару) омонимичен «поющей цикаде». Ко мне на Таганку приходили Екатерина Симонова-Гудзенко, Людмила Ермакова, Виктор Санович, Евгений Штейнер. Мы получали от сделанных докладов и неформального общения свою порцию знания и удовольствия, но нас оказалось слишком мало для регулярных собраний, — мы быстро истощились. Но начало было положено.

Следующий заход удалось сделать только в 1998 году, когда идеологические путы уже спали и на инициативы снизу стали смотреть благожелательно. Тогда мы организовали в Институте востоковедения ежегодную конференцию «История и культура Японии». В первый раз выступили всего 14 человек, но потом дело пошло веселее, и конференция быстро превратилась в крупнейший форум отечественных японистов. К этому времени уже появилось не так мало людей, которые хотели посвятить себя изучению именно традиционной Японии и стремились поделиться своими наработками. Расширению круга участников и слушателей способствовало и то обстоятельство, что в 2001 году я перешел в организованный Ильей Смирновым Институт восточных культур и античности (ИВКА) в РГГУ. Конференция переехала туда, поближе к студентам, которые стали не только благодарными слушателями, но и активными участниками.

С переходом ИВКА в полном составе в Вышку в 2017 году конференция стала проводиться там под эгидой ИКВИА (Институт классического Востока и античности) — подразделения факультета гуманитарных наук. Сейчас у нас не существует проблемы привлечения докладчиков. Наоборот — к великому сожалению! — приходится резать по живому и отсекать заявки, ибо даже в три сверхнасыщенных дня не получается вместить всех желающих. Каждый февраль мы заслушиваем приблизительно по 65 докладов. Мы ведем трансляцию и выкладываем в интернете записи докладов; число просмотров меряется на тысячи.

Но концепция конференции как таковой подразумевает подведение итогов, представление результатов исследования. А наука не только итог, но еще и процесс. Процесс, как правило, долгий. Так, комментированный перевод древнего памятника занимает несколько лет, а «итог» — это 15 минут на трибуне, которых никогда не хватает. Выступление же с докладом на семинаре имеет фиксированное время начала, но не ограничено по продолжительности, допускает некоторую незавершенность и раскрепощенность. А какой гуманитарий не любит поговорить? В любом случае, семинарские доклады и сопутствующие им обсуждения — важнейший этап на пути к результату.

К 2016 году стало окончательно ясно, что для плодотворной научной жизни недостаточно собираться раз в год. И тогда мы, будучи еще в РГГУ, запустили японистический семинар, который затем продолжили в Вышке.

— Что изменилось в устройстве семинара с переходом в Вышку?

— Отдавая дань традиции, все это время он сохранял свое первоначальное название и оставался «Поющей цикадой». День и час начала семинара — вторник в 17:30 — тоже не менялись. Я нахожу такое постоянство одним из условий жизнеспособности семинара. Японисты знают, что на это время не стоит назначать другие дела.

Поначалу собирались в университетской аудитории, но потом ударил ковид. Карантин принес множество изменений в наш образ жизни, и семинар японистов не остался в стороне: пришлось переключиться на зум. Конечно, очное общение с чаем и сушками много теплее и основательнее, но и плюсы в новой ситуации тоже имеются. Если раньше в семинаре принимали участие только москвичи, то теперь география семинара сделалась много шире. Сейчас в нем принимают участие представители многих отечественных и зарубежных исследовательских центров, по преимуществу японских. Выступают и маститые ученые, и студенты. Среди слушателей есть не только состоявшиеся исследователи и студенты, но и мотивированные «интересанты».

Цикада поет в конце лета и осенью. Но мы, ученые, не так сильно зависим от природной сезонности. Семинар проводится раз в две недели с октября до конца мая. За время его существования было заслушано около 140 докладов. В моем понимании, для постоянно действующего семинара необходимо от 20 до 30 активных участников, готовых время от времени рассказать о своей работе, — это как раз наш случай. Хотелось бы немного больше, но пока, увы, не получается.

— Как проходит сэминару? И с какими проблемами вы сталкиваетесь сегодня?

— Каждый из нас работает над своей темой. Мировая японистика продуцирует огромное количество наработок, и их освоение требует времени. А этого времени катастрофически не хватает. Педагогические нагрузки, определяемые богоспасаемым Министерством науки и высшего образования, в сегодняшних университетах превосходят все мыслимые пределы, что напрямую препятствует научной деятельности. В этих условиях знакомство с новейшими наработками других ученых, которые выступают на семинаре, — адекватный и наиболее быстрый способ расширения кругозора.

Но основная часть докладчиков находится на научных ставках (будь то университет или Академия наук), что позволяет им вести полноценную исследовательскую работу.

Тяжесть ситуации подтверждается тем, что серьезных научных книг, посвященных традиционной Японии, выходит крайне мало. До некоторой степени дефицит восполняется за счет переводов с западных языков (в основном с английского), однако выбор книг, осуществляемый издательствами, носит весьма случайный характер, а качество самих переводов, выполненных дилетантами, слишком часто далеко от идеального.

На семинарских чтениях мы сознательно отказались от политологической и лингвистической тематики. Политология чересчур конъюнктурна, а лингвистика превратилась в совершенно особую дисциплину. Ее носители разговаривают на своем языке, малопонятном для непосвященных. По своим методам и подходам современная лингвистика ближе к естественно-научному знанию. В остальном же семинарские правила не ограничивают исследователя, лишь бы его тема имела отношение к комплексному изучению человека (в данном случае японца) в разные исторические периоды. Бóльшая часть докладов посвящена самым разнообразным аспектам религии, литературы, идеологии на разных этапах их эволюции.

К великому сожалению, мало кто теперь занимается чисто историческими исследованиями. Это касается не только японистов, но и гуманитарной науки в целом. До определенной степени это реакция на советскую ситуацию, когда социальная история была волевым порядком назначена главной гуманитарной дисциплиной, а культура волей-неволей оказывалась на периферии исследовательского внимания. Теперь же происходит активное латание культурных лакун, но это, к сожалению, привело к другому перекосу. Следование «срединным путем», о необходимости чего столько твердили мыслители прежних эпох, является пока недостижимой целью. Впрочем, этот «срединный путь» оставался недостижимым идеалом и при жизни великих философов древности. Однако это не означает, что к этому идеалу не нужно стремиться.

5 ноября