Зачем Петру I понадобилось насильно стричь бороды?

Создание больших текстов, книг — один из древних и важнейших результатов работы философов и ученых со времен библиотек ассирийской Ниневии и египетской Александрии до наших дней. Исследование пишется «от источника» или «от проблемы»? Как историк приходит к той или иной теме? Чем чревато невнимание к самой личности историка внутри исследования? О французской и итальянской традициях в историографии на примере своей книги «Русский Мисопогон. Петр I, брадобритие и десять миллионов “московитов”» (2022) рассказывает Евгений Акельев, доцент факультета гуманитарных наук.

— Расскажите, пожалуйста, об основных вехах академической биографии и о вашей стажировке во Франции.

— Я учился в Российско-французском центре исторической антропологии имени Марка Блока, который был специально создан в Российском государственном гуманитарном университете в начале 1990-х годов для подготовки историков-исследователей, знающих современную французскую историографию, в особенности подходы, разрабатываемые в рамках знаменитой школы «Анналов»[1], и умеющих их применять на практике, в том числе и при изучении российской истории. Помимо классических курсов, необходимых для подготовки историка (вспомогательные исторические дисциплины, источниковедение, библиотечная и архивная эвристика и др.), мы с первого курса изучали труды французских, а также итальянских историков, связанных с «Анналами», — от Марка Блока, Люсьена Февра и Фернана Броделя до Жака Ревеля, Алена Корбена и Карло Гинзбурга. Кстати, многих историков мы видели вживую, например тех же Ревеля и Гинзбурга, которые к нам в РГГУ приезжали читать лекции. Это было очень интересно и очень продуктивно! Во всяком случае, я точно заразился миссией Центра Марка Блока, то есть идеей применять подходы исторической антропологии при осмыслении российской истории, в особенности при изучении наших богатейших и малоисследованных архивных материалов.

[1] Интеллектуальное течение в исторической науке, сформировавшееся во Франции вокруг журнала “Annales” (основан в 1929 году Марком Блоком и Люсьеном Февром). Его сторонники совершили переворот в историописании, сместив фокус с «истории королей и битв» на изучение глубинных структур повседневности, ментальностей и массовых представлений людей прошлого (прим. ред.).

Среди моих замечательных преподавателей была Елена Борисовна Смилянская, которая в то время занималась изучением народной религиозности XVIII века по судебно-следственным делам о «духовных» преступлениях. Поняв мой интерес к изучению российских простолюдинов первой половины XVIII века, она направила меня на изучение архивных судебно-следственных дел по уголовным преступлениям. И это было очень правильно, так как судебные документы действительно позволяют пообщаться с людьми прошлого, в том числе с теми, которые не писали мемуары, не писали письма, о ком не сообщали газеты… Открывая архивные папочки с судебно-следственными документами, мы всякий раз получаем уникальную возможность услышать их голоса (когда их допрашивают, а они дают показания). И неслучайно именно судебно-следственные документы легли в основу таких классических исследований в русле исторической антропологии и микроистории, как «Монтайю» (1975) Эммануэля Ле Руа Ладюри и «Сыр и черви» (1976) Карло Гинзбурга. И вот, как ни странно, в то время как на Западе эти судебно-следственные документы активно использовались в историко-антропологических исследованиях, у нас в России они просто лежали в коробках в архивах, покрытые столетней архивной пылью, и никем не изучались. В 1990-е годы и начале 2000-х это было поистине непаханое поле!

И вот я стал этим заниматься. Даже специально устроился на работу в Российский государственный архив древних актов (РГАДА), непосредственно в архивохранилище (кстати, работаю там до сих пор). Тогда я открыл богатый комплекс дел, связанных с доносительской деятельностью Ваньки Каина. Это был известный вор, знаток преступного мира Москвы, который в середине XVIII века стал официальным доносителем, привел в Сыскной приказ (это был своеобразный Московский уголовный розыск XVIII века) огромное количество различного рода преступников. Вся документация, связанная с его доносительской деятельностью, прекрасно сохранилась, она очень обширна и до меня почти совсем не анализировалась. Так вот, изучению этого комплекса документов о московском городском дне елизаветинской эпохи и было посвящено мое выпускное исследование (оно, кстати говоря, потом легло в основу моей первой книги).

После окончания университета и поступления в аспирантуру я действительно имел возможность стажироваться во Франции. Дело в том, что у Центра Марка Блока было соглашение с Сорбонной о взаимном признании дипломов: нужно было написать резюме выпускного исследования на французском языке и защищать его на французском, после можно было удостоиться магистерского диплома Сорбонны. И мне это удалось сделать. После этого я получил стипендию французского правительства на написание диссертации под совместным научным руководством (есть такая программа, по-французски называется bourse de thèse en cotutelle). Так я и получил возможность не только поработать во французских архивах и библиотеках (а диссертация моя была посвящена сравнению преступного мира в Москве и Париже первой половины XVIII века), но также принимать участие в различных научных семинарах как в Центре Ролана Мунье в Сорбонне (где я учился как аспирант), так и в Высшей школе социальных наук. Это был потрясающий опыт!

— Ваша книга иной темы, нежели ваша диссертация и PhD. Как происходило это смещение исследовательских интересов? Какое из исследований для вас является особым?

— На самом деле «Русский Мисопогон» имеет гораздо больше общего с моей первой темой о московских маргиналах, чем это может показаться на первый взгляд. Если не вдаваться в подробности, то обе темы связаны общим исследовательским интересом к практикам взаимодействия простых людей с российской властью в повседневном контексте, а этот интерес может быть обеспечен преимущественно теми же судебно-следственными делами. Кстати говоря, интерес к новой теме и родился после того, как я открыл одно судебно-следственное дело елизаветинского царствования, которое меня поразило. Из него следовало, что в 1750-х годах большинство купцов в Калуге, вопреки многочисленным указам, продолжали носить бороды и ходить в традиционном русском платье. Потом выяснилось, что это дело о повальном саботаже указов о брадобритии в Калуге представляет собой отнюдь не уникальный случай.

Но все же эта новая тема оказалась гораздо сложнее первой. Чтобы разобраться в том, почему в России первой половины XVIII века возник этот конфликт между государством и обществом по поводу брадоношения и вообще внешнего облика, судебно-следственных дел было недостаточно, потребовалась культурная контекстуализация, для чего нужно было обратиться к истории идей, а это предполагало освоение принципиально других источников — рукописных сборников, в которые включались различные канонические и богослужебные тексты, жития святых, публицистические произведения и так далее. Вот эта культурная перспектива, необходимость исследования текстов, которые определяли то, как люди воспринимали окружающий мир и свое место в нем, потребовала от меня выхода из зоны комфорта, выхода за пределы моего родного и хорошо мне известного РГАДА, освоения удивительного и совершенно для меня нового мира рукописных собраний в Москве и Санкт-Петербурге. Важно понимать, что подобные источники даже архивированы по другим принципам: они хранятся в рамках архивных коллекций, а не фондов. Требуются также и другие методы их анализа, в том числе нередко бывает необходима чисто текстологическая работа: сличение разных списков, их группировка в редакции и так далее. В этом смысле исследование всей этой истории, которую я назвал «Русским Мисопогоном», на самом деле было особенным. Тема эта оказалась на пересечении двух методологических полей — истории идей и истории социальных практик (и, соответственно, двух версий микроистории — культурной и социальной). Пока я работал над книгой, я воображал «Русский Мисопогон» именно как драму (не вымышленную драму, а драму совершенно реальную), которая наполнена реальными действиями сотен и даже тысяч акторов из самых разных социальных слоев, обусловленными определенными идеями. Было совершенно поразительно наблюдать за тем, как идеи, сгенерированные в XVI веке, например, Максимом Греком или составителем Стоглава, заставляли действовать совершенно удивительным образом русских людей из самых разных социальных слоев (в том числе и крестьян) во второй половине века XVII и даже в первой половине XVIII.

— Академическая книга, как правило, содержит в себе один или несколько важных вопросов. Хотелось бы понять, что за чем следует: сначала становятся понятны ответы на эти вопросы, и остается техническая работа по оформлению ответов в текст книги, или же ответы (а может, и некоторые вопросы) рождаются только в процессе написания книги?

— Это очень хороший вопрос! Джон Тош в замечательной книге «Стремление к истине. Как овладеть мастерством историка» написал, что, по сути, все принципы исторического исследования сводятся к двум основным подходам. Первый подход — «от проблемы», когда сперва формулируются вопросы, после чего исследователь, обращаясь к различным историческим источникам, пытается найти на них ответы, прийти к каким-то выводам. Но при этом он вынужден игнорировать всю ту неожиданную информацию по многим другим вопросам и проблемам, которую исторические источники ему сообщают. Второй же подход противоположный первому: исследователь двигается «от источника», то есть, обращаясь к какому-то памятнику или комплексу документов, позволяет «содержанию источника определять характер исследования», как написал Тош.

Но на самом деле в реальной практике историка оба подхода дополняют друг друга. Безусловно, всякое обращение к историческим источникам спровоцировано исследовательскими вопросами. Обращающийся в архивы исследователь должен четко осознавать, что он ищет, иначе он там просто утонет. Но, с другой стороны, мы же имеем дело с подлинными документами, созданными давно умершими людьми из далекого прошлого, которые были, конечно, в чем-то на нас похожи, но вместе с тем и очень сильно непохожи. Вот, мне кажется, миссия историка прежде всего и заключается в том, чтобы объяснить, в чем люди прошлого, их общество, их культура были на нас непохожи. Раскрыв это, мы будем в состоянии объяснить, как происходили значимые социальные и культурные изменения, которые привели к появлению нас сегодняшних. Поэтому, обращаясь к документам со своими вопросами, мы должны быть готовы к тому, что источниковая реальность другого мира подскажет нам и какие-то другие, неожиданные вопросы, навяжет нам ранее неведомую, какую-то свою логику. Именно так и происходило со мной в ходе работы над «Русским Мисопогоном», и я даже попытался описать этот опыт в заключении.

— Да, вот об этом как раз и будет следующий вопрос. В книге есть III часть («Как все начиналось (вместо заключения)»), подобие которой я раньше ни у кого не наблюдал. Расскажите, что это за раздел и как появилась идея его написания?

— Я помню, когда на первом курсе университета первый раз читал замечательную книгу Марка Блока «Апология истории, или Ремесло историка», меня поразила одна идея (сейчас найду и точно процитирую).

«Всякая книга по истории, достойная этого названия, должна была бы содержать главу или, если угодно, ряд параграфов, включенных в самые важные места и озаглавленных примерно так: “Каким образом я смог узнать то, о чем буду говорить?”. Уверен, что, ознакомившись с такими признаниями, даже читатели-неспециалисты испытают истинное интеллектуальное наслаждение. Зрелище поисков с их успехами и неудачами редко бывает скучным. Холодом и скукой веет от готового, завершенного» — так написал Марк Блок.

Впоследствии я не раз перечитывал эту великую книгу и всякий раз удивлялся: почему никто из историков не следует этому совету? Как историк приходит к той или иной теме? Как он решается написать сначала статью, а потом книгу? Какие идеи, концепции, подходы на него влияют сначала и как его исследовательская программа меняется по мере погружения в удивительный мир исторических источников? Как он ищет одни документы, а вместо них находит другие, которые подсказывают ему какие-то совершенно другие вопросы? И так далее. Почему никто из исследователей не описывает свой путь, а все книги по истории написаны так, будто личность самого историка вообще тут ни при чем, фигура исследователя выводится за рамки нарратива? Давно замечено, что в академических текстах по истории не принято говорить «я», а только «мы» (например, в статьях и монографиях мы чаще прочитаем не «я стремлюсь найти ответ на вопрос», а «мы стремимся найти ответ на вопрос»).

Так как я писал экспериментальную книгу в жанре микроистории, мне не хотелось писать кондовое заключение. Мне запомнились слова Карло Гинзбурга о том, что он относится «с глубоким недоверием к работам, содержание которых легко может быть заключено в форму краткого и непосредственно схватываемого утверждения». Так вот, я решил провести такой эксперимент: в качестве заключения написать такой текст об этой книге как части моей творческой биографии, в котором описать мой путь, восстановить, какова была траектория моего поиска и к чему она привела. О том, насколько это получилось занимательно, судить читателю.

— Вы упомянули о микроистории как о жанре, в котором написана ваша книга. Расскажите в двух словах, в чем его специфика.

— Если говорить об итальянской микроистории в исполнении прежде всего Карло Гинзбурга и Джованни Леви, создателей книжной серии Microstorie издательства Эйнауди, вокруг которой и сложился микроисторический проект, то нужно прежде всего обратить внимание на следующий важный момент: итальянские микроисторики солидарны в том, что приставка «микро-» отсылает вовсе не к объекту изучения, который якобы должен быть «мелким». Последнее как раз вовсе не обязательно. Более того, если мы посмотрим на сами книги, напечатанные в серии Microstorie, мы увидим, что большинство книг посвящено вовсе не мелким объектам. Достаточно упомянуть, что самая первая книга в этой серии, которая была недавно переведена на русский язык Михаилом Велижевым, — это книга самого Карло Гинзбурга о Пьеро делла Франческа, крупнейшем представителе итальянского Возрождения. Приставка «микро-» отсылает к микроскопу. Иными словами, тут речь не о том, что изучается, а о том, как анализируется этот предмет: в мельчайших деталях и нюансах, плотно, интенсивно, а главное, с непрерывной рефлексией автора над тем, что он делает. У такого подхода должны быть и реальные ощутимые результаты: получение такого знания о предмете, которое недоступно при другом взгляде, ибо с помощью «микроскопа» выявляются такие черты, которые ранее оставались незамеченными, но они настолько важны, что заставляют качественно изменить наши представления о сути изучаемого явления. Именно поэтому другой важнейшей особенностью микроистории как направления является рефлексия о соотношении микро- и макроуровня в одном историческом повествовании. Наконец, я бы еще отметил и то, что в итальянской микроистории особый акцент делается на проблеме доказательств в историческом исследовании, причем проблематизируется и сам процесс исторического построения. «Лакуны и искажения, содержащиеся в документах, с которыми имеет дело исследователь, сами должны стать частью повествования», — настаивает Карло Гинзбург.

— Я обратил внимание на эту фразу Гинзбурга, которую вы цитируете также и во введении вашей книги. А вы не могли бы привести какой-то яркий пример? Какие вопросы разрешить не удалось?

— На самом деле таких примеров много, но я остановлюсь на том, который мне кажется самым важным. В первой части книги я стремился понять, зачем Петру понадобилось вводить брадобритие в России в такой резкой форме, путем насильственного лишения бород. Вспомним, что 26 августа 1698 года, на следующий день после возвращения из Великого посольства, царь собственноручно остриг длинные холеные бороды самым родовитым своим подданным — боярам, пришедшим поздравить его с возвращением из путешествия. На первый взгляд, логика действия Петра предельно ясна: царь съездил в Западную Европу, увидел, как там живут люди, и вернулся с программой преобразований, желанием сделать Россию Европой, и первым делом он решил изменить внешний облик своих поданных, чтобы сделать их внешне похожими на европейцев. Примерно так и объясняли брадобритие в Преображенском все историки. Но с этим объяснением что-то не так. Еще известный дореволюционный историк Михаил Михайлович Богословский усомнился в его правильности. Дело в том, что к тому времени брадобритие было довольно широко распространено среди высшего московского общества. Кроме того, здесь издавна было много приглашенных иностранных специалистов, в частности в русской армии, которые также брились. Стало быть, чтобы узнать о моде на брадобритие, не нужно было ехать в Западную Европу. Более того, мода на бритый подбородок в России уже давно распространена, еще со времен царя Федора Алексеевича и царевны Софьи, о чем мы хорошо знаем по современным исследованиям. Очевидно, во внешнем облике придворное общество и так последовало бы примеру Петра, за исключением некоторых упорных стариков, тем более что русские люди и до Петра охотно подражали иностранцам. В таком случае зачем Петр пошел по пути грубой силы, провоцируя обратный эффект?

Для разрешения этой загадки я попытался рассмотреть этот, на первый взгляд, вполне понятный эпизод сквозь призму опыта самих участников. Что вообще означало брадобритие для Петра и его подданных? Какие тексты о брадоношении и брадобритии тогда циркулировали в России? А каков был политический контекст? Что могло повлиять на Петра и заставить действовать так, а не иначе?

В итоге я пришел к выводу, что особенное значение имеют два обстоятельства. Во-первых, это действия патриарха Адриана 1690-х годов, который неоднократно публично выступал против общения с «еретиками» и их иноземных обычаев (в особенности против брадобрития), в которых видел отступление от «благочестия». Между прочим, Адриан объявил, что нарушители заповеди брадоношения будут отлучаться от церковных таинств! Разумеется, патриарх был не один: он выражал настроения определенных кругов церковных интеллектуалов, тесно связанных с некоторыми представителями правящей элиты.

Во-вторых, это обстоятельства стрелецкого восстания июня 1698 года, которые и заставили Петра срочно вернуться в Россию. Это на самом деле было нешуточное событие: военный мятеж четырех находящихся на западных рубежах стрелецких полков, двинувшихся на Москву. Их поход грозил превратиться в настоящую гражданскую войну. В Москве неслучайно серьезно опасались того, что войско, отправленное стрельцам навстречу, попросту перейдет на сторону повстанцев! Сохранилось коллективное обращение стрельцов, с которым они попытались обратиться к прибывшему из Москвы войску перед сражением. В этом документе они заявили, что выступили в защиту «благочестия», то есть православия, которое, с их точки зрения, оказалось под угрозой, в том числе вследствие общения государя с «еретиками», назначения их на важные должности, а затем и распространения «еретических» обычаев, в особенности брадобрития. Восставшие стрельцы в этом документе, по сути, изложили идеи, сходные с теми, которые пропагандировал патриарх Адриан, но при этом демонстрировали готовность отстаивать их с оружием в руках.

В книге я доказываю, что резкие действия Петра были предопределены этими двумя обстоятельствами. Многие данные указывают на то, что Петр придерживался мнения, что стрельцы взбунтовались и пошли на Москву именно вследствие воздействия тех идей, которые пропагандировал патриарх и люди из его окружения. Осуществляя брадобритие, Петр как будто стремился показать, что он больше не намерен терпеть в своем окружении тех, кто носит бороду, потому что борода для него стала символом нелояльности, политической или идеологической причастности к бунту. Более того, изначально предполагалась и реальная связь стрельцов с какими-то конкретными людьми из окружения Адриана, а может быть, и с самим патриархом (на сей счет в источниках есть прямые и косвенные указания).

Вроде бы теперь все выстраивается очень понятно и логично, если бы не одно обстоятельство: в сохранившихся материалах стрелецкого розыска ничто не указывает на то, что Петр изначально предполагал связь стрельцов с патриархом Адрианом. По этому поводу у нас даже возникла (уже после выхода книги) полемика с моим коллегой из Вышки Евгением Трефиловым в американском журнале по русской истории XVIII века «Вивлиофика». Действительно, если я прав в моих наблюдениях, почему Петр, скажем, не допросил самого патриарха? Я попытался ответить на этот вопрос, специально проанализировав, как составлялись дошедшие до нас документы стрелецкого розыска. Кроме этого, имеет значение и то, что Адриана нельзя было просто так вовлечь в следствие, не лишив его сана патриарха. Но все же этот вопрос остается открытым.

В книге есть много других подобных моментов, требующих дополнительных изысканий и размышлений. И я буду только рад, если моя книга послужит отправной точной для дискуссий об этой сложнейшей, но очень важной переходной эпохе российской истории.

18 марта

История