«Балканское гостеприимство открывает двери»

Муравлева Наталья Игоревна

Чтобы услышать живую речь, недостаточно открыть справочник — нужно приехать в деревню, найти старейшин, завоевать доверие и записывать часы спонтанных рассказов. Наталья Муравлева, доцент факультета гуманитарных наук, именно так и работает: ее стажировка в Сербии стала продолжением многолетнего исследования македонских переселенческих говоров. О том, как культурные центры диаспоры помогают выходить на информантов, почему с носителями нужно говорить только на их родном языке (иначе «сломаются»), и как один полевой сезон дополнил целую монографию, — в этом интервью. Плюс — теплые воспоминания о белградской осени и коллегах, с которыми грамматику можно обсуждать на трех языках сразу.

Материал продолжает серию публикаций, посвященных итогам долгосрочных академических стажировок.

 

— Ваша стажировка была посвящена сбору полевых данных для монографии. Вы работали с македонскими переселенческими говорами на территории Сербии. Насколько сильно полевой материал отличается от того, что можно найти в словарях или грамматиках? Были ли случаи, когда носители употребляли ирреальные конструкции так, как не описано ни в одном учебнике?

— У нас с коллегами из Института славяноведения РАН была экспедиция в Сербию в 2023 году, как раз тогда мы в первый раз познакомились с пестрым сообществом македонской общины, которая располагается совсем недалеко от Белграда, в Воеводине. Воеводина известна как сербский регион с очень богатой историей миграции, и сегодня там проживает более 15 национальных меньшинств (венгры, румыны, словаки, чехи и др.), македонское — одно из самых малочисленных и, если можно так выразиться, молодых. Его переселение связано с процессом колонизации региона по аграрной реформе 1945–1948 годов. После Второй мировой войны власти фактически заново перераспределяли землю после конфискаций и экспроприации — в том числе у немецкого населения, которое до войны было большой частью экономически передового сообщества. Плодородные наделы нужно было быстро вернуть в хозяйственный оборот, поэтому туда начали переселять людей из разных республик Югославии: ветеранов, семьи партизан, безземельных крестьян. У каждой республики была своя квота. Так, до 1948 года из Македонии в Воеводину переселились первые семьи колонистов в три села: Ябука, Качарево и Глогонь. Именно компактность заселения делает общину такой интересной для исследователей.

Почему тут важна предыстория? Македонский язык был кодифицирован как раз после Второй мировой войны, в 1945 году, и распространение литературной нормы, конечно, не было делом одного дня. По сути, македонские колонисты, прибывшие в Воеводину из разных точек республики, говорили только на родном диалекте, и именно семейный язык передавался через поколения. Первые годы в селах переселенцев была школа на македонском языке, где дети могли познакомиться с новой литературной нормой, но, по словам наших собеседников, родители предпочитали отдавать детей в школу на сербском как языке престижа. То есть на переселенческий идиом колонистов влияло сразу много факторов: и разные македонские диалекты внутри одной компактной общины, и мажоритарный сербский, а также литературный македонский, который, конечно, позднее стал более устойчивым, с ним тоже контактировали потомки переселенцев, если в их биографии были регулярные поездки к родственникам в Македонию.

Сербский и македонский — языки близкородственные, при схожем лексическом фонде у них довольно разнится грамматика, как имени (в сербском есть падежная система, в македонском — нет, язык аналитический), так и глагола. В интервью мы фиксируем не только смешение кода на уровне лексики, когда, например, все сельскохозяйственные продукты в спонтанной речи называются по-сербски, но и изменения в структуре предложения и грамматических формах. Моя монография связана с ирреальными конструкциями с союзной частицей да в литературных сербском и македонском языках. В русском такие конструкции сохранились на периферии, в основном в значении благопожелания, например: Да будет свет! Да здравствует мир! В македонском и сербском да-конструкции стали очень продуктивными, используются как в независимых, так и в зависимых позициях (вместо инфинитива, напр. серб. хоћу доћи = хоћу да дођем, макед. сакам да доjдам — ‘хочу прийти’), а также в составе временных форм. Например, в речи переселенцев возникает форма будущего времени по сербской модели, притом что в македонском такая конструкция имеет другое значение. В литературном македонском будущее время образуется с помощью частицы ќе и глагола в настоящем времени: Марко ќе доjде на работа — ‘Марко придет на работу’. При этом наши собеседники вставляют после ќе да-конструкцию, калькируя сербскую модель: Марко ќе да доjде на работа, где да-конструкция заменяет инфинитив в сербском. Интересно, что в македонском кластер частиц ќе да при глаголе имеет значение умозаключения и никак не связан с будущим временем. Приведу мой любимый македонский пример из соцсетей: «Стигаш на работа. Отвараш инбокс. Не дишеш... нема мејлови. Ќе да ќе е убав ден». — «Приходишь на работу. Открываешь входящие затаив дыхание… нет мейлов. Похоже, будет хороший день». Контаминированная форма будущего времени в переселенческом идиоме не отмечена в грамматиках и других опубликованных полевых записях македонских коллег, которые работали с переселенческими говорами Воеводины, хотя, конечно, она ожидаема, учитывая языковой контакт и общность грамматических элементов в двух языках.

Благодаря экспедиции и стажировке НИУ ВШЭ я смогу дополнить свою монографию новым материалом переселенческого диалекта, где два языка встречаются в тесном, по сути искусственно созданном контакте.

— Македонские говоры в Сербии существуют в окружении сербского языка, тоже южнославянского, но с иной грамматической структурой. На что влияет такое соседство? Происходит ли смешение языков или, наоборот, консервация архаичных форм?

— Очень многое зависит от языковой биографии людей: говорит ли только старшее поколение на македонском, или же вся семья между собой общается на этом языке, на каком языке получали образование, ездят ли в Македонию. Но, к сожалению, близость сербского и македонского способствует утрате последнего: правнуки колонистов уже не говорят на языке своих бабушек и дедушек, но понимают его; в самой общине между собой македонцы чаще говорят на сербском (со своими македонскими особенностями, которые изучают сербские коллеги, — все же освоить падежную систему безупречно трудно, если в родном языке она отсутствует). Отсюда интерференция и переключение кода — повсеместные явления в речи македонской диаспоры. Первыми активно заимствуются коммуникативные элементы: сербские дискурсивные слова, междометия, затем лексика, потом уже структура предложения выстраивается по сербской модели, где работает правило Ваккернагеля, когда клитики примыкают к первому ударному слову в синтагме. Грамматика — самый стабильный элемент системы, большинство конструкций все еще следует македонским моделям, но и тут будут подвижки из-за того, что в двух системах присутствуют общие элементы (как в примере с будущим временем), и говорящие в своем идиоме уже комбинируют их иначе.

— Полевая работа в диаспоре — это всегда не только лингвистика, но и человеческое общение. Как вас принимали в переселенческих сообществах? На каком языке вы общались с информантами, были ли посредники в этом общении, и приходилось ли вам переключаться между русским, сербским и македонским в процессе интервью? Как в целом местные жители относятся к исследователям из России?

— Находить собеседников для записи интервью — особый процесс, лучше использовать сначала официальные каналы для установления контактов. Например, я приходила в культурные центры македонского меньшинства в Сербии, рассказывала о себе и своем исследовании, и главы центров уже направляли меня к своим коллегам, друзьям и родственникам в селах. Это самый ответственный этап, потом уже клубочек раскручивается, и балканское гостеприимство открывало большинство дверей. Я владею и македонским, и сербским, но, конечно, интервью мы вели на македонском, потому что только скажешь фразу на сербском — и всё, «информатор сломался», как говорили мои коллеги, — собеседники тут же переключались на более привычный им код.

В Сербии всегда приятно вести полевые исследования, потому что к русским относятся очень тепло. На стажировке у меня уже были готовые контакты, которые можно было расширять, так что никаких препятствий, кроме преодолеваемых расстояний от Белграда, я не почувствовала.

— Удалось ли собрать все недостающие данные и какой именно раздел монографии выиграл больше всего от этой поездки? Может быть, вы расскажете о каких-то примерах?

— Кажется, в первом вопросе я уже ответила, но могу еще привести примеры.

Конечно, фокусом моего внимания были нефактивные конструкции с союзной частицей да для монографии, однако, собирая интервью, попутно замечаешь очень много вещей, которые вообще связаны с изменениями в глагольной системе. Например, в македонском языке грамматикализована категория эвиденциальности: то есть, когда вы говорите о каком-то событии, особенно в плане прошедшего, нужно обязательно через форму глагола показать, опосредованно или напрямую вы эту информацию получили. Сами видели/слышали/уверены в ней или же кто-то сказал вам об этом (в русском мы обычно добавляем слова типа мол, дескать). Если опосредованно, то используются глагольные л-формы, которые, например, в русском языке у нас обозначают обычное прошедшее время: я пришел, я сделал, — как и в сербском.

Вот по анализу речи потомков переселенцев видно, что категория эвиденциальности все еще вполне жива, они маркируют непрямой доступ к информации через л-формы, а для свидетельских действий в прошлом используют аорист или имперфект. Нарративы, которые я записывала, были связаны с историей переселения семьи, и, конечно, много фактов собеседники получали через своих бабушек и дедушек, через рассказы других колонистов, и контекст показывал здравое переключение между своей/чужой информацией. Например, часто у разных собеседников встречался в эвиденциальной л-форме пересказ истории, когда колонистов распределяли по селам в Воеводине. Крестьяне, жившие раньше в землянках, видели господские немецкие дома и чувствовали себя разбойниками, которые крадут чужое жилище. Некоторые из них видели накрытый стол, где стояли еще горячие тарелки с супом, то есть солдаты выгоняли бывших хозяев дома прямо из-за стола. Эти картины произвели глубокое впечатление на колонистов, и многие из них решали обратно вернуться в Македонию, повторяя: «Это не мое, не мои руки это построили». Вот все, что я сейчас рассказала, на македонском было бы маркировано л-формой каждого глагола, поскольку истории — чужие.

Однако сербский и здесь влияет на идиом потомков переселенцев. Иногда свидетельскую информацию они кодируют через л-формы, хотя по контексту понятно, что они точно сами присутствовали при описываемых событиях, например: «А се сеќавате ли на животот во Македонија?» — «Се сеќам, мали сум бил. Ја имам останато без мајка од шест години». («А вы помните жизнь в Македонии?» — «Помню, я был маленьким. Я остался без матери в шесть лет».) То есть по материалу видится, что несвидетельские действия переселенцы с уверенным македонским будут маркировать как принято, а вот свидетельские — тут уже может быть больше явлений интерференции. Хотя о разрушении самой грамматически выраженной категории эвиденциальности говорить не приходится.

— Белград — город с богатой и непростой историей, особенной атмосферой. Что вас больше всего впечатлило в городе и как проходило ваше общение с сербами вне университета?

— Белград — город моего студенчества, я несколько раз ездила на долгосрочные стажировки в Университет г. Белграда и г. Нови-Сада, я нежно люблю эти два города, как, впрочем, и столицу Македонии г. Скопье, где мне довелось три года работать приглашенным преподавателем русского в университете.

Сейчас Белград переживает непростые времена в связи с длительными протестами, при этом на кафедре славистики Университета г. Белграда, которая приняла меня на стажировку, сохраняется самая продуктивная атмосфера. Помимо сотрудничества в области русского как иностранного, что является моей второй сферой рабочих интересов, мы обсуждали собранный материал переселенческих говоров, делились идеями, как толковать те или иные примеры, дискутировали, какие примеры показательны для процессов интерференции, а какие — чистое переключение кода. На кафедре славистики язык никогда не является препятствием к пониманию, все мы разделяем больше двух-трех общих активных языков. В Сербии русские чувствуют себя довольно комфортно, балканское гостеприимство всегда сравнимо с русским. Я была очень рада получить возможность поехать на академическую стажировку, собрать недостающий материал, обсудить его с коллегами — и, конечно, провести ноябрь под лучами сербского осеннего солнца.

27 августа