Непередаваемая плотность языка: Кабре, Генассия, Альмодовар, Вудхаус

Коваль Софья Викторовна

Захарова Елизавета Сергеевна

С помощью чего можно настроить атмосферу, в которой хочется мыслить? Какие авторы помогут перевести тревогу на безопасную частоту? В этом выпуске о своих любимых художественных и научных произведениях, а также о произведениях, полезных в преподавании, рассказывают Софья Коваль и Елизавета Захарова.

 

Художественное произведение

Софья Коваль, старший преподаватель департамента теории права и сравнительного правоведения

Поскольку я очень люблю кино, хочу рассказать именно о нем. На меня не оказало влияние какое-то одно цельное художественное произведение, скорее я мыслю в формате коллажа из образов, диалогов и мыслей, позаимствованных у героев фильмов, сериалов. Кино для меня — это пространство внутреннего диалога, каждый фильм/персонаж научил меня чему-то важному. Например, Наруто (2002, Naruto, аниме) — один из моих подростковых героев — научил меня не сдаваться и быть верной себе и своим друзьям. Джейсон Борн (2016, франшиза The Bourne Identity) стал для меня воплощением дисциплины и самоконтроля. Меня впечатляли его физическая подготовка, внимание к деталям и стремление докопаться до истины. «Солдат Джейн» (1997, G.I. Jane) — фильм о воле и способности держаться, даже когда никто не верит в твою победу. «Дрянь» (2016–2019, Fleabag) и «Мосты округа Мэдисон» (1995, The Bridges of Madison County) — это уроки о любви, которая не всегда совпадает с жизненными обстоятельствами. Даже если ты встретил своего человека, это не значит, что вы сможете быть вместе. Благодаря «Выбору Софи» (1982, Sophie's Choice) я впервые задумалась о трагедии выбора: бывают ситуации, в которых невозможно принять морально правильное решение. Это понимание выбивает почву из-под ног, но это тоже часть взросления. «Умница Уилл Хантинг» (1997, Good Will Hunting) помог усмирить юношеский максимализм: благодаря истории дружбы между талантливым, но травмированным молодым человеком и его наставником я стала глубже понимать ценность доверия, диалога и настоящего проживания жизни. «Властелин колец» (2001–2003, The Lord of the Rings, трилогия) подарил мне ощущение великой сказки, в которой даже самый маленький герой способен изменить ход истории. Я читала замечательную трилогию, но фильмы, несомненно, сделаны с большой любовью. Где-то читала, что Питер Джексон мечтает о гипнозе, чтобы забыть о работе над фильмами и увидеть настоящее волшебство франшизы, которое недоступно тому, кто знает слишком много о процессе съемок и монтажа. В этом смысле мы Питеру Джексону не завидуем.

Особую роль я отвожу сериалу «Сообщество» (2009, Community), который стал мне добрым товарищем. Качественный абсурдный ситком, который выходит за рамки жанра своей гениальностью. Вероятно, во многом благодаря одному из создателей — Дэну Хармону, который также является соавтором сценария и продюсером культового «Рика и Морти» (2006, Rick and Morty). Если бы я хотела что-то забыть, чтобы посмотреть заново, — это «Сообщество». И наконец, отдельное место в моем восприятии мира занимают гениальные диалоги из фильмов Квентина Тарантино (несомненно, «Криминальное чтиво» (Pulp Fiction), 1994) и других культовых режиссеров (Гай Ричи, Тодд Филлипс и пр.). Многие фразы стали частью моего культурного кода — как внутренняя библиотека реплик и интонаций, к которым я возвращаюсь снова и снова.

Елизавета Захарова, заместитель академического руководителя образовательной программы «Международные отношения и глобальные исследования», заместитель директора Центра комплексных европейских и международных исследований (ЦКЕМИ) факультета мировой экономики и мировой политики, лаборант Центра комплексных европейских и международных исследований

Если честно, меня всегда немного смущает вопрос о любимом художественном произведении. Как будто можно выбрать одно — на все времена, для всех настроений и смыслов. Для культуролога это сродни просьбе выбрать один-единственный вектор мышления и держаться его, несмотря на то что весь культурный опыт учит именно множественности, контекстности и изменчивости. Мои любимые тексты, фильмы, сериалы — они живут со мной во времени, сменяются, возвращаются, оставляют осадок и иногда неожиданно откликаются в новых обстоятельствах. Были периоды, испанский например, когда я буквально жила в книгах Жауме Кабре и в фильмах Альмодовара. Его «Поговори с ней» до сих пор в моей внутренней библиотеке отмечен как фильм, который мне физически больно и радостно пересматривать. Потом наступил французский этап, уже профессиональный, с Фуко, Леви-Строссом, Бартом и Жан-Мишелем Генассией, которого можно спокойно отнести к моим недавним художественным привязанностям. Там же — не на полке, а в слое глубинного уважения — стоит Жан Боден с его «Шестью книгами о государстве». Он в моей системе координат как часть интеллектуального основания — не художественное, но медленное чтение и последовательный перевод «не по букве, а на вес».

Знаменитое кафе, образ которого пишет Жан-Мишель Генассия

Но если все же пытаться найти то, что было со мной особенно долго, мягко сопровождало и почти безотказно поддерживало, то это будет сериал «Дживс и Вустер» (1990–1993), экранизация произведений П.Г. Вудхауса. Я впервые увидела его в подростковом возрасте, и забавно, что пришла к нему через любовь к Хью Лори, конечно, тогда по «Доктору Хаусу» (2004–2012). Через него прошла и «Черная гадюка», и QI, и десятки других проектов Фрая и Лори. Но «Дживс и Вустер» оказался чем-то большим, чем просто очередной британский ситком.

Это история, которую сложно объяснить тому, кто ее не чувствовал. Здесь непередаваемая плотность языка: обороты, интонации, недосказанность, лаконичные реплики, в которых спрятано больше, чем можно проговорить. Это комедия, в которой юмор как английский завтрак: прост на вид, но к каждому компоненту нужна привычка и вкус. И мне потребовалось время не на то, чтобы этот вкус появился, а чтобы его просто оценить. Дживс и Берти Вустер не просто слуга и джентльмен. Это игра масок, где оба «притворяются»: один простаком, другой — незаметным. А на деле оба невероятно тонкие, по-своему одинокие, но играющие в жизнь с изяществом шахматистов. За галстуками и абсурдом скрываются разговоры о статусе, личной свободе, зависимости и невозможности быть собой до конца. В каком-то смысле возвращаться туда — почти как возвращаться в место, где все понятно. Где тревоги безобидны, а глупость не трагедия, а часть жизни. Где можно быть неидеальным и смешным и все равно уместным. Этот сериал для меня — одна из форм тихого утешения, где смех работает как способ перевести тревогу на безопасную частоту. Я часто рекомендовала его студентам — тем, кто перегружен, кто боится не успеть или провалиться. В нем есть тот культурный код, что учит: смешное не обесценивает серьезное, а бережно его обрамляет.

Академическое произведение

Софья Коваль

Вероятно, значимой для моей философско-правовой карьеры является книга Рональда Дворкина «Империя права» (1986, Law’s Empire), перевод которой мне посчастливилось редактировать. Эту книгу я советую не только теоретикам права, но и философам, политологам, а также всем, кто интересуется тем, как возможно совместить свободу, мораль и структуру права в сложных обществах.

Дворкин предлагает читать право не как систему правил, а как «интерпретацию лучших моральных оснований общественной практики», и это радикально меняет то, как мы понимаем роль судьи и значение права. Эта книга является, с одной стороны, частью его критики правового позитивизма, а с другой — изложением его оптики на право как интерпретацию. Дворкин уже в этой книге делает решительные шаги в сторону объединения мира права и морали, настаивая на том, что право — это не просто власть, а морально насыщенная практика.

Елизавета Захарова

Если переходить от личного к профессиональному — а в моем случае это не совсем разные сферы, — то важно сказать, что последние годы я преподаю вводный курс по политической философии первокурсникам ОП «Международные отношения и глобальные исследования». И в какой-то момент я поняла, что сам формат преподавания у меня отчасти сформирован именно культурным опытом: не только книгами, но и сериалами, тем, как там подаются смыслы, как работают интонации, как важна недосказанность. Мне всегда хотелось, чтобы философия не была мертвой схемой, а работала как практический инструмент, как возможность задавать вопросы, как способ думать и чувствовать мир с разных сторон.

Дживс и Вустер

Произведения, оказавшие влияние на преподавание

Софья Коваль

Я вовсе не специалист в феноменологии, но на меня (как на педагога) оказал влияние трактат Эдмунда Гуссерля «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии». Благодаря Э. Гуссерлю и лекциям Г.И. Чернавина (запись Postnauka одной из лекций я в терапевтических целях показываю студентам) я поняла, как важно обращать внимание студентов (особенно 1-го курса) на их естественные установки и постараться вместе взглянуть по-новому на феномены и понятия, которые казались нам само собой разумеющимися.

В преподавании я отдаю предпочтение кинематографу. Благодаря анализу фильмов и сериалов студентов можно обучить очень многим навыкам, в том числе исследовательским, интерпретативным и критико-аналитическим. Кино помогает увидеть право в действии — не как абстрактную конструкцию, а как живую человеческую практику, полную моральных конфликтов, политики и даже насилия.

В качестве примера я могу привести фильм «Звездная палата» (1983, The Star Chamber) о терзаниях молодого судьи, который мечется между буквой закона и справедливостью, когда формальные процедуры мешают наказать явно виновных. Или фильм «Человек на все времена» (1966, A Man for All Seasons) — биографическую драму о Томасе Море, где с особой силой раскрывается тема юридической добродетели, гражданской ответственности и конфликта между совестью и государством. Этот фильм дает уникальную возможность обсудить вопросы легитимности, подчинения власти и нравственного основания закона. «Плутовство» (1997, Wag the Dog), «Вердикт» (2025, The Verdict), «Власть» (2018, Vice) открывают дискуссии о том, что такое истина, а также о политизации права и его использовании как инструмента.

Елизавета Захарова

Один из текстов, который я часто обсуждаю со студентами не как программу, а как важное обрамление, — это книга Пьера Байяра «Искусство рассуждать о книгах, которых вы не читали». Ее название моментально вызывает восторг: мол, наконец-то можно не читать. Но потом приходит легкое разочарование, потому что книга вовсе не про хитрость. А про честность. Про то, что наша культурная память устроена не как хронология прочитанного, а как сеть ассоциаций, внутренних откликов, как полка не столько с текстами, сколько с идеями и чувствами от них. Байяр предлагает пересобрать образ читающего человека: не как того, кто все проглотил, а как того, кто умеет интерпретировать, даже не зная дословно.

Это помогает и в преподавании, ведь на курсе по политфилософии невозможно прочитать все. Невозможно пройти весь канон. Но можно выстроить навигацию. И иногда, чтобы говорить о Макиавелли, недостаточно просто прочитать Il Principe, важно интуитивно и контекстуально уловить, что такое virtu как политическая категория — не сводимая к добродетели в моральном смысле, а скорее как способность действовать эффективно в условиях нестабильности, сочетание решимости, прагматизма и способности формировать порядок из контингенции. Я стараюсь строить курс не как путь от точки А к точке Б, а как череду встреч. С древними греками, Боденом, с Руссо, с Ханной Арендт. С их внутренними конфликтами, стилем, попытками думать вразрез с эпохой. Мне хочется, чтобы студенты ощущали в себе право быть неготовыми, но думающими. Это требует труда — и читательского, и преподавательского, но дает шанс научиться рассуждать, а не только пересказывать.

Мне кажется, что как «Дживс и Вустер» учит смеяться над хаосом, так Пьер Байяр учит не бояться незнания. И между ними — мое преподавание. Немного ироничное, немного тревожное, всегда про разговор и только в дидактическом смысле про контроль. Иногда мне кажется, что я не столько учу, сколько настраиваю атмосферу: чтобы в ней захотелось думать. Чтобы из нее не хотелось сбежать. Чтобы текст (будь то Вудхаус или Боден) не казался мертвым грузом, а был приглашением к собственному опыту.

Так я и живу: между чтениями, сериалами, фильмами, студентами и письменными работами. И в этом промежутке, честно говоря, гораздо больше жизни, чем кажется.

8 сентября, 2025 г.